На фестивале «АртМиграция» показали еще один очень мощный татарский спектакль. В Национальном театре имени Галиаскара Камала - «Пепел» Айдара Заббарова.
Название скрывает общеизвестную пьесу Коко Митани «Академия смеха». Вообще эта пьеса ничего особо не обещает. У нее мнимый интеллектуальный характер. Диалог-конфликт между драматургом и цензором чаще всего на сцене превращается в клоунаду и набор реприз, где тема тает в простой, но действенной мысли о театрализации как спасении от жестокого мира. Цензор включается в интеллектуальный и чувственный поединок и хотя бы на время дискредитирует свое людоедство.
Тут, в Казани, другое. Спектакль, сделанный двумя гуттаперчивыми актерами Эмилем Талиповым и Алмазом Бургановым и их мощной игровой природой, тоже не особо стремится к интеллектуализации. Много песен почему-то Виктора Цоя, переодевания, репрезентирующий мастерство стиль актерского существования. Но есть деталь, которая переносит абстрактную японскую пьесу про абстрактную и далекую от нас японскую культуру, в конкретное время и конкретное место рядом с нами.
Выдав положенные им комедийные диалоги, артисты, время от времени разоблачившись, сняв парики и уродливые костюмы, читают отрывки из сочинений татарских писателей, измордованных цензурой и репрессиями. И вдруг легкая пьеса обрастает шершавой потрескавшейся кожей, шерстью загнанного выпоротого зверя.
Вот выдающийся татарский поэт Габдулла Тукай преследуется царской охранкой за очернение действительности. Вот расстрелянный в 1938-м Карим Тинчурин, автор всенародно любимой легкой, народной, ярмарочной «Голубой шали», чье имя сегодня на улицах Казани, на фронтонах театров, рассказывает о том, как его «забыли», уничтожили, выбросили из всех библиотек и театров. Вот репрессированный, но выживший Адлер Тимергалин рассказывает, как публично сжигали татарские книги в 1930е, когда арабское письмо насильственно заменилось латиницей, а потом кириллицей. Тимергалин говорит о пропорциях: в царской России уничтожено 250 татарских книг, в СССР - десять тысяч.
Список изуродованных писательских судеб в финале спектакля - длинной вереницей на титрах. Но живой театральный герой здесь и сейчас решает свою судьбу - Эмиль Талипов в роли драматурга все время держится одной рукой за локоть другой, словно хочет успокоить расшалившийся пульс, ему предстоит всякий раз тяжелый выбор между беззвестностью и продолжением опасной игры, между молчанием и возможностью сдавленно говорить со сцены.

Павел Руднев. 21.09.23.