Театральное путешествие в «Клуб Шарык» / «Шәрык клубы» на театраль сәяхәт
До начала осталось:
Театральное путешествие в «Клуб Шарык» / «Шәрык клубы» на театраль сәяхәт
00
дней
:
00
часов
:
00
минут
:
00
секунд

Радик Бариев: «Ты скажешь, нет, я не Муршида, а Дон Жуан, но зритель будет смеяться еще сильнее»

Sunday 31.01.2016

Оригинальный текст: http://www.business-gazeta.ru/article/300678 ПРО ГЕТТО ДЛЯ НАЦИОНАЛЬНЫХ ТЕАТРОВ, ЛЮБВИ «КАМАЛОВЦЕВ» К ВЕЛИКОЙ ДРАМАТУРГИИ МОЛЬЕРА И ЧЕХОВА, А ТАКЖЕ О ПОЛИТИКЕ НА ТАТАРСКОЙ СЦЕНЕ На следующей неделе театр им. Камала представит самую ожидаемую премьеру сезона — главреж Фарид Бикчантаев выпускает «Дон Жуана» по знаменитой пьесе Мольера. В заглавной роли — один из ведущих актеров театра Радик Бариев. Накануне «БИЗНЕС Online» поговорил с Бариевым о его Дон Жуане, который вовсе не злодей, а просто хочет быть самим собой, о московских критиках, которые мало что понимают в национальном театре, и расставании с телепроектом о «новых татарских бабушках». На следующей неделе театр им. Камала представит самую ожидаемую премьеру сезона — Бикчантаев выпускает «Дон Жуана» по знаменитой пьесе Мольера «ЛЮБОВЬ — ЭТО РАЗВЕ ГРЕХ?» — Радик, накануне премьеры «Дон Жуана» в Камаловском в околотеатральных кругах немало разговоров о том, что этот спектакль может стать гвоздем сезона в Казани. Эффект завышенных ожиданий вас не пугает? — Прежде всего я чувствую ответственность перед собой, режиссером и своей публикой Хочется, чтобы спектакль получился. Мы — национальный театр, а у каждого театра есть свое лицо. Мы, будучи академическим татарским театром, принимая к постановке мировую классику, всегда чувствуем ответственность. — Для Фарида Бикчантаева, видимо, эта пьеса Мольера тоже особенная, ведь он уже ставил ее в казанском русском ТЮЗе 15 лет назад... — Мы готовились долго — примерно полгода со всеми остановками. Прийти к пониманию того, что мы хотим, было приятно. Это были важные полгода. Ведь иногда ты репетируешь и думаешь: когда же все это кончится, могли бы давно выйти и сыграть. А здесь жалко, что 5-го февраля день премьеры, уже скоро, и мы перестанем говорить и думать о «Дон Жуане»... — Как вы узнали о том, что будете играть главную роль: увидели свою фамилию на стенде, где вывесили распределение, или договоренность об этом была заранее? — Нет, ничего не было заранее известно. Не помню, как именно это было: то ли Фарид Рафкатович [Бикчантаев] сам сказал, то ли увидел фамилию. Но для меня это, повторюсь, большая ответственность. — И кто же для вас Дон Жуан? В чем феномен этого персонажа? Почему он веками привлекает выдающихся литераторов, композиторов... — Этот персонаж бессмертен. Если помните, Мольер написал «Дон Жуана» после того, как закрыли буквально после премьеры его «Тартюфа». Драматург был в большом конфликте... — В конфликте с собой или с окружающим миром и властью? Был ли «Дон Жуан» своеобразным вызовом обществу? — В конфликте и с собой, и с окружающим миром, но в пьесе все это было завуалировано. Мольер-то сам играл Сганареля, а не Дон Жуана. По логике должно было быть: ах вы так, а я сейчас напишу «Дон Жуана»! Но он играет Сганареля, который говорит Дону Жуану, что тот должен покаяться: вы — грешник! Но, замечу, в самой пьесе нет ни одного греха Дон Жуана — они были когда-то! Это не Казанова, который соблазняет: мой герой во всех влюбляется, он говорит об этом в своих монологах и доказывает это. Любовь — это разве грех? Он же женится. И последняя его любовь — донна Эльвира, и какая это любовь! С чего все начинает идти не так? Это же последний день Дон Жуана. И в один день столько событий. А с чего все начинается? Он уводит невесту бога. Она же была монашкой. В те времена в монастырь невозможно было попасть, а он ее вытаскивает, влюбляет в себя, сам влюбляется, женится на ней. Но как женился — он к ней остыл и ушел. Это вызов небу. — За что же в итоге Дон Жуан был наказан, если не совершал грехов? — За все это и был наказан. Но каждый человек и режиссер видит по-своему, это лишь моя интерпретация. «Пьеса — это всего лишь пьеса, а режиссер — мастер, который между строк вычитывает то, что его задевает» «ДОН ЖУАН», МНЕ КАЖЕТСЯ, НЕ МОЖЕТ БЫТЬ О ПРОШЛОМ, МОЖЕТ БЫТЬ О СЕГОДНЯШНЕМ ИЛИ БУДУЩЕМ» — Спектакль Бикчантаева традиционен по форме или ревнители-консерваторы могут обидеться за Мольера и его великий текст? — Я не знаю, это надо посмотреть. Я все время был на сцене, а надо видеть со стороны. Боюсь и у людей спрашивать. Но пьеса — это всего лишь пьеса, а режиссер — мастер, который между строк вычитывает то, что его задевает. Поэтому нет одинаковых спектаклей. Вот в Качаловском тетре вышел спектакль «Дон Жуан» — он совершенно другой, его невозможно сравнивать с нашей постановкой. — У вас поменялось отношение к своему герою с момента, как началась работа над спектаклем? — Естественно. Мы читаем пьесу и видим некую шаблонность. А потом ты начинаешь любить даже злодея, которого играешь, твой злодей хороший. Но Дон Жуан — не злодей! Все ему говорят, что он грешен, но мы все видим, что люди, которые ему говорят об этом, сами подвержены лжи: донна Эльвира, его отец... Все ведут двойную игру. Тот же Сганарель, который говорит одно, а в сцене с нищим: да, ладно, побогохульствуй немного — денег получишь! Дон Жуан не хочет быть моделью поведения, он хочет быть собой, и это было во все времена. Он — белая ворона, он играет с небом, ни во что не верит, кроме того, что дважды два равняется четырем. Финальный монолог Дона Жуана о двуличии: он говорит, что оно сейчас в моде. — То есть ваш спектакль о сегодняшнем дне? — «Дон Жуан», мне кажется, не может быть о прошлом, может быть о сегодняшнем или будущем. Я помню семинар Анны Степановой, театрального критика, профессора ГИТИСа. Она собирала режиссеров, и я туда записался. Мы о постановке «Дон Жуане» тогда и не думали, но сейчас у меня всплыло: она говорила, что Дон Жуан — кочующий персонаж, у него нет начала и конца. Он всплывает в сегодняшней жизни, и в нашем театре он не случаен. «Я не режиссер, это в интервью я говорю, что поставил три спектакля — это ведь не говорит о том, что я режиссер» (сцена из спектакля «Любишь, не любишь...» «В ПЕРВЫЙ РАЗ У МЕНЯ БЫЛО ТАКОЕ, КОГДА ПОСМОТРЕЛ «СПИСОК ШИНДЛЕРА», — КОМ В ГОРЛЕ СТОЯЛ» — Ваше режиссерское настоящее помогает или мешает в актерской работе, не было желания что-то подсказать режиссеру Бикчантаеву во время репетиционного периода? — Не мешало, оно ни разу не вылезало. Я не режиссер, это в интервью я говорю, что поставил три спектакля («Любишь, не любишь...», «Дачный сезон», «Игра с монстриком» — прим. ред.) — это ведь не говорит о том, что я режиссер. Знаю много людей, которые что-то ставили, но никогда не стали режиссерами. Мне представилась такая возможность, и я ей воспользовался. Сейчас ничего не хочу ставить, режиссерского зуда у меня нет. Я — актер, и мне нравится моя профессия. Актеры могут что-то поставить среднее — это хорошо, но это может сделать половина труппы Камаловского театра. Но когда я вижу то, что делали и делают настоящие мастера: куда мне лезть? Я бы у них с удовольствием играл. Но чтобы делать такие вещи — это может только мастер. Ничего вроде не происходит на сцене, но ты забываешь дышать... — Когда у вас в последний раз возникало такое чувство, находясь в зрительном зале? — Сейчас уже глаз замылен. Но когда мы только начали учиться — спектакль Фарида Бикчантаева «Бичура». Тогда мы вроде ничего и не понимали, а для меня это был шок. Я чувствовал, что у меня начинается истерика. Там нет ни стрельбы, ни погони, но сделано так тонко. И тема деревенская, хотя я рос в городе и не понимаю, что это такое: «Мы дом теряем!» Я это вообще не понимал, мы в квартире живем, как это вообще возможно? Но в самый первый раз у меня было такое, когда посмотрел «Список Шиндлера», — ком в горле стоял. Мы были в гостях, много человек ночевали в одной комнате, а я тихо смотрел фильм. Когда он закончился, я вскочил и начал всех будить: «Вставайте, как вы можете спать!» А мне тогда было 22 - 23 года, все подумали, что я сошел с ума. Вышел в коридор и не мог прикурить сигарету. Примерно такие же были ощущения, когда я посмотрел спектакль Бикчантаева. Московские критики говорят, что не случайно «Меня зовут Красный» попал в лонг-лист этого года, а «Ходжа Насреддин», который стал событием здесь, для федеральной публики был не так интересен «У ТЕАТРА НЕТ НАЦИОНАЛЬНОСТИ, У ОПЕРНОЙ МУЗЫКИ НЕТ НАЦИОНАЛЬНОСТИ» — Вы сказали, что работать в спектакле по мировой классике — это личная ответственность. Можно говорить, что это событие и для самого театра им. Камала? — Конечно. Потому что играть в татарской драматургии — это одно, а в пьесах Чехова и Мольера — это совершенно другой пласт. Нам этого не хватает, потому что купаться в великой драматургии не так часто приходится. Поэтому для нас как для театра — это все время событие, некий вызов. Если для русских театров это обыденная вещь, то для национальных театров — это вызов. Получается у нас или нет? Так было и с «Ромео и Джульеттой», так было и с «Тремя сестрами». Так было, когда Марсель Хакимович (Салимжанов — многолетний главный режиссер театра им. Камала — прим. ред.) ставил Островского — это всегда была как лакмусовая бумажка: где мы сейчас, что мы делаем в театральном пространстве? Это не обыденная вещь, вместе с тем это очень интересно, какую бы ты роль не играл. И даже неважно, получился спектакль или нет, но быть внутри материала само по себе кайф. Мы здесь работаем не на результат, а для себя, ради собственного удовлетворения. — Адепты национального искусства могут обидеться на вас. Они считают, что в татарском театре должны ставить только Туфана Миннуллина, ГСО РТ должен играть исключительно Яхина и Сайдашева, а в оперном театре Верди должны ставить только в коротких промежутках между операми Жиганова... — Вы задаете вопрос, заранее зная ответ, — это чушь полная. У театра нет национальности, у оперной музыки нет национальности. Театр — он или есть, или его нет, так же и с музыкой. Если есть гениальная пьеса — ее никуда не денешь, и неважно, татарская она, русская или чувашская. Мы видели много примеров — «Старик из деревни Альдермеш», например. Кто в меня кинет камень и скажет, что это не было гениально? — Но разве татарский театр не должен обслуживать прежде всего национальную публику, а она хочет татарские пьесы! — Обслуживать — немного пошло звучит. Обслуживают проститутки, я не знаю, массажисты. — Но ведь и театру им. Камала сложно выйти с татарской пьесой, к примеру, на «Золотую маску», обычно привлекают внимание переводные зарубежные пьесы или русская классика. И критики говорят, что не случайно спектакль «Меня зовут Красный» по Орхану Памуку попал в лонг-лист «Золотой маски», а «Ходжа Насреддин», который стал событием здесь, федеральной профессиональной публике был не так интересен. — У всех субъективный взгляд. Мы поставили «Три сестры», кто только не приезжал его посмотреть. Как это — Фарид Бикчантаев поставил, надо посмотреть. Но у него были и другие, очень классные спектакли. Это очень субъективный взгляд, но мы по поводу этого не комплексуем. Башкирский академический театр ставил много спектаклей, а они вообще не были замечены. Но как поставили «Пролетая над гнездом кукушки» — сразу такое внимание, и они попали в конкурсную программу «Золотой маски». Как только Фарид Рафкатович поставил «Однажды летним днем» — опять же внимание. Но ставят-то одни и те же режиссеры, играют те же актеры. Мы аборигены для столичных критиков: они приезжают сюда, мы смотрим, как они обсуждают, но иногда они просто не знают, что сказать. Если бы мы были академическим русским театром имени Горького, Иванова, Петрова, Сидорова, я думаю, наш театр гораздо чаще попадал бы в поле зрения «Золотой Маски»... — Получается, что национальный театр в России находится в таком своеобразном гетто, из которого ему не выйти? — Вы правильно сказали про гетто. Сейчас будет съезд Союза театральных деятелей. Татарстанское отделение — третье по численности в России после Москвы и Петербурга. А от нас едут только три человека на всероссийский съезд, в основном там Москва и Питер. Даже просто по этим параметрам можно увидеть отношение. Из других регионов едут по одному человеку, потому что их еще меньше. «Качаловский и Камаловский — абсолютно разные театры. У каждого своя художественная стилистика, своя целевая аудитория» «Я ВОТ СКОЛЬКО В КАЧАЛОВСКИЙ ХОЖУ — ТАМ ДРУГОЙ ЗРИТЕЛЬ» — Вы видели недавнюю премьеру «Дон Жуана» в театре им. Качалова? Все равно сравнение неизбежно ... Вообще, есть какая-то конкуренция между театрами в Казани, вы ее ощущаете? Есть такое, что хочется кого-то опередить или, например, что вас кто-то догоняет? — Наши два академических театра настолько непохожие, что о конкуренции речь не идет. Качаловский и Камаловский — абсолютно разные театры. У каждого своя художественная стилистика, своя целевая аудитория. Я вот сколько в Качаловский хожу — там другой зритель. И это замечательно... Когда в Казани откроется еще 30 театров, тогда мы вернемся к разговору о конкуренции. — Почему так мало театров в Казани? — Я не знаю... Кстати, в Москве ведь тоже нет особой конкуренции. Она кому там нужна? Ее нет. В Москве в основном есть некая театральная тусовка, которая ходит везде, но их не так много. Потому что они сюда пошли и написали, туда пошли и написали. А в зрительном зале 80 процентов не москвичи, там сидят приезжие, как я. Потому что в каждом театре есть звезда... И что она играет, как она играет — зрителю не так важно. Впрочем, я могу ошибаться. — В театре имени Камала малая сцена становится самостоятельным организмом. Как вы к этому относитесь? — Это наша давняя мечта. Когда мы еще учились, Фарид Рафкатович просил отдать ему малую сцену. Но Марсель Хакимович сказал, что в одном театре не может быть двух театров. А малая сцена оборудована, она камерная, там можно делать экспериментальные вещи. Там играть — одно удовольствие. Тебе не надо думать, услышат тебя или нет. Если я буду играть там как на большой сцене, меня на четвертом ряду слышно не будет. Я говорил Фариду Рафкатовичу: вы должны первый что-то сделать там! Надо было сделать нечто большое, крупное и по-настоящему... И появился спектакль «Однажды летним днем» по Фоссе, который получил несколько номинаций на «Золотой маске». Этим спектаклем Фарид Рафкатович вдохнул жизнь в малую сцену. И пошло. Раз — спектакль, два — детский спектакль хороший. То есть люди приходят уже не так: куда мы вообще пришли? Надо, чтобы люди приходили в малый зал так же, как в «Табакерку». Я когда впервые пришел в этот московский театр: что это такое? Подвал какой-то, все черное. Там был спектакль «Олеся». А когда я оттуда ушел, «Табакерка» для меня стала уже не черным подвалом, а каким-то лучом из этого подвала, туда хочется еще раз спуститься. «НАРОД ЧАЩЕ СМОТРИТ «ХУРШИДА — МУРШИДА», ЧЕМ ПРИХОДИТ В ТЕАТР» — Вы так страстно говорите о большом театральном искусстве. А как поживает эстрадный проект «Хуршида — Муршида» о «новых татарских бабушках» на ТНВ? — Нет его уже. Полтора года назад закрыли. Я понял, что это нам начало мешать работать в театре. — Мешать работать по времени? — Нет, не по времени, там все удобно было. Но народ чаще смотрит «Хуршида — Муршида», чем приходит в театр. А большая часть вообще не ходит в театр — она смотрит телевизор. И у нас есть спектакль, где мы с Ильтазаром Мухаметгалиевым, моим партнером по телевизионному проекту, выходим вдвоем, а сами слышим из зала: «Хуршида и Муршида вышли». Я посмотрел на Ильтазара, он на меня, и все стало ясно. Я встретился с Айтугановой Миляушой Лябибовной (главный продюсер ТНВ — прим. ред.), мы с ней поговорили, и полюбовно, без драк, без скандалов я сказал, что не получится, наверное, потому что это мешает. Хотя это занятие приносило доход. — Решительный шаг, можно сказать. — Нет, это был простой шаг. — Ну от легких денег отказываться... — Во-первых, это не легкие деньги. Во-вторых, рано или поздно должно было так случиться. Этому проекту уже 20 лет, тогда мы были 25-летними юношами. Сейчас мы уже дяденьки... Мешает то, что ты выходишь, хочешь что-то серьезное сказать, а тебе говорят: о, это вон та бабушка. Ты скажешь, нет, я не Муршида, а Дон Жуан, но зритель будет смеяться еще сильнее (смеется). «Я ЗНАЮ, КАК ДОЛЖНО БЫТЬ» — За неделю до премьеры вы уже точно знаете, о чем будет ваш «Дон Жуан»? — Конкретный ответ надо или расширенный? Если конкретно, то в данный момент я понимаю, что от меня требуется. И ты все время где-то рядом, но все время ты или сюда завалишься, или туда завалишься. Но я знаю, как должно быть. И немаловажный фактор — будет зритель. — То есть зритель — участник действия? — Конечно. Он всегда участник действия. Мы же ему рассказываем. Мне зачем рассказывать? Мы уже разобрали эту пьесу, по прогону сделали. Все тогда, кому ее дальше-то показывать? Теперь уже остался зритель, а он влияет. Один из прогонов: два-три актера сели, и все пошло по-другому. И самое страшное, что не туда (смеется). А пятого числа будет 870 человек сидеть. Причем придет именно та публика, которая «знает», каким должен быть Дон Жуан (иронично). А если серьезно, мне самому интересно, что в итоге получится. — Политических подтекстов не найдут в «Дон Жуане»? — В прошлом сезоне у нас вышел спектакль «Ходжа Насреддин». От многих людей я слышал, что там есть политический подтекст. Мне показалось это странным. Потому что в спектакле идет разговор о нас, о людях. То есть где ты? Кто ты вообще? А что касается «Дон Жуана» — приходите на премьеру и сами для себя решите, есть там политические подтексты или нет. "Бизнес Online". Айрат Нигматуллин. 31.01.2016г.


Please subscribe to our emails for more information about the theatre
Ошибка, введите корректный адрес
Решаем вместе
Сложности с получением «Пушкинской карты» или приобретением билетов? Знаете, как улучшить работу учреждений культуры? Напишите — решим!